Препятствовать спортсмену в приобретении дополнительного опыта сродни рубке сука, на котором сидишь. Такого мнения придерживается Вероника Дайнеко, отпустившая Петра Гуменника на стажировку к Рафаэлю Арутюняну. По словам тренера, она не ревновала, а лишь беспокоилась за то, как сложится это сотрудничество. В интервью RT специалист также отметила, что после возвращения из США подопечный повзрослел и стал более собранным, объяснила, почему не позволит ему исполнять сальто на льду, и рассказала, как относится к судейству на международных турнирах.
— Когда руководители ФФККР объявили, что единственная мужская олимпийская вакансия будет отдана Петру Гуменнику, какое чувство превалировало у вас как у тренера — радость или растерянность?
— Мы ведь не знали заранее, каким будет решение, поэтому несколько дней ушло на осознание свершившегося факта. Потом уже голова заработала в привычном рабочем ключе: как выстраивать подготовку, с кем консультироваться по тем или иным вопросам, какие программы выбирать.
— По словам Гуменника, его нынешняя олимпийская произвольная ещё два года назад ставилась под пять четверных прыжков, которых на тот момент не было и в помине. Чья была идея делать ставку на максимальную сложность?
— Петра.
— А как на это желание отреагировали два года назад вы?
— Очень положительно. Я всегда за большее. При большом количестве четверных всегда можно убедить от одного из них отказаться. А вот если спортсмен настроен делать три прыжка, на пять вы никогда в жизни его не уговорите. Другое дело, что Петя высказывал желание ещё больше усложнить программу в этом сезоне. Ему всегда было так проще: сначала пойти на максимальное усложнение, а в нужный момент немного облегчить программу. Но я сразу сказала, что против этой затеи: нельзя предсказать, чем всё могло бы закончиться.
— Разве сделать нынешний контент сложнее реально?
— Теоретически это возможно за счёт ещё одного четверного прыжка. Можно было бы добавить ещё один лутц или флип, убрав повтор сальхова. Или сделать комбинацию из двух тройных акселей. В нынешнем контенте у Гуменника не хватает четверного тулупа, хотя на тренировках он его делает. Если добавить тулуп, была бы, как говорят, вся грядка в наличии. Но всё это исключительно теория. Согласитесь, было бы глупо тренировать программу с пятью квадами, а на шестом получить травму. У нас сейчас не та ситуация, чтобы гнаться за сложностью исключительно ради сложности.
— Когда стало известно, что Гуменник едет на Олимпиаду, мне показалось, что он как‑то враз повзрослел, стал внутренне совершенно другим.
— У меня это ощущение возникло месяца полтора назад, когда Петя реально пошёл на какую‑то финишную прямую. Он действительно стал более зрелым — по поведению, по рассуждениям, по восприятию мира. Вся шелуха подростка‑максималиста с него как‑то враз слетела. Мы стали общаться абсолютно на равных, несмотря на значительную разницу в возрасте.
— Думаю, девять тренеров из десяти сильно напряглись бы, узнав, что ученик хочет отправиться на стажировку к другому специалисту, тем более столь известному, как Рафаэль Арутюнян. Вы же регулярно отпускаете Петра в Калифорнию. Не пытались воспрепятствовать этим поездкам?
— Если я буду препятствовать спортсмену получить дополнительный опыт, а через него — приобрести такой опыт сама, это будет сродни рубке сука, на котором сидишь.
Мы постоянно учим всех своих фигуристов проявлять инициативу, быть самостоятельными в поступках, в решениях — только тогда можно вырасти в классного атлета. Ну и как я должна была поступить по отношению к Гуменнику? Сказать ему: «Парень, давай‑ка без всей этой самодеятельности»? Никогда себе такого не позволила бы.
— А внутренняя ревность была?
— Скорее некоторое беспокойство. Когда Петя поехал к Арутюняну в первый раз, мне было непонятно, как может сложиться это сотрудничество, не разочарует ли оно спортсмена и тренера, не потеряем ли мы время. Сейчас такого давно уже нет.
— Как вы восприняли те изменения, которые стали происходить с Гуменником после заокеанских сборов?
— Он стал более компактным, более собранным. Рафаэль Владимирович помог ему разобраться с определёнными нюансами техники. Но и сам Петя очень сильно старался взять от этой работы максимум. В принципе, это объяснимо: когда спортсмен тренируется не дома, а в гостях, да ещё и у такого грамотного специалиста, он всегда старается показать лучшую версию себя. Не вытаскивает наружу плохое настроение, не жалуется на самочувствие, ловит каждое слово. Всё это прекрасный тренинг в очень сильной компании к тому же. Плюс полная смена обстановки, что в декабре тоже оказалось очень кстати. Гуменник ведь не может даже в отпуске куда‑то поехать, потому что всё свободное время занят учёбой. Живёт в таком режиме довольно давно, и я очень радовалась, что декабрьская поездка позволит ему сделать передышку.
Сама я стала получать через Петю очень много новой информации. Всё‑таки Арутюнян — это не просто тренер, а человек, который готовил олимпийских чемпионов. Не прислушаться к специалисту, парни которого прыгают весь набор четверных и показывают это на соревнованиях, было бы просто глупо с моей стороны.
Судьи на Играх в Милане могут придержать оценки Петру Гуменнику хотя бы для того, чтобы не дать повода упрекнуть себя в предвзятости….
— Вы сами не хотели бы поехать со спортсменом на один из таких сборов?
— Конечно, хотела бы. Был вариант полететь в Калифорнию как раз в декабре, перед чемпионатом России, но у меня не было американской визы. Быстро её оформить оказалось просто нереально. С другой стороны, сборы в Калифорнии были частью подготовки. Дома с нами тоже сотрудничают высококлассные специалисты.
— Вы разговариваете с учеником об Олимпийских играх?
— Обсуждаем какие‑то моменты, которые могут нас подстерегать.
— Откуда вам известно, что там может вас подстерегать? У вас ведь это тоже первая Олимпиада.
— Разговариваю с умными людьми, у которых есть такой опыт. Не сказала бы, кстати, что Петя как‑то особенно нервничает. Но он вообще в этом плане менее эмоционален, чем я. Плюс он мужчина. А мужчина не должен истерить — для меня это неприемлемо.
— А себе такое позволяете?
— Это провокационный вопрос.
— Почему же? Та же Татьяна Тарасова на моих глазах разбивала на катке секундомер, работая с Ильёй Куликом, Светлана Соколовская рассказывала, как швыряла на лёд магнитофон…
— Это не мой случай. Я очень хорошо стреляю, поэтому, если начну что‑то прицельно бросать, наверняка попаду. Но вспылить могу, да.
— Много раз слышала, что тренер никогда не должен давать ученику почувствовать в ходе соревнований, что чрезмерно волнуется. Согласны с этим?
— А существуют ли вообще какие‑либо исследования на подобную тему? Чьи спортсмены побеждают чаще, чьи реже? Разумеется, ты не должен биться в истерике — это однозначно. В остальном, я бы сказала, тренер должен оставаться самим собой. Если на протяжении нескольких лет мой спортсмен видит, что я волнуюсь, а перед самым важным для него прокатом выйду к борту спокойная и со стеклянным взглядом, думаю, это ещё сильнее заставит его задёргаться. Да, я всегда нервничаю, но при этом чётко контролирую собственные эмоции: могу позволить себе их проявить или нет. Петя прекрасно всё это знает и, как взрослый парень, как бы негласно берёт на себя ответственность. За моё спокойствие в том числе.
— Тему возможного результата вы с ним в своих обсуждениях затрагиваете?
— Нет. Это и незачем.
Жизненная установка в этом плане у Гуменника всегда была одна: есть пьедестал, а всё, что лежит за его пределами, неважно. Четвёртый ты или двадцать четвёртый — никому уже не интересно.
— Но при этом ему предстоит кататься в Милане в короткой программе под первым стартовым номером.
— Ну и что? У нас две программы. Понятно, что с первых разминок стартовать сложнее, потому что у нас не метры и секунды, а живые люди, каждый со своим субъективным мнением.
— Вы же были с Гуменником на квалификационном турнире в Пекине. Было ощущение, что его судят недостаточно хорошо?
— Нет. В целом мне вообще нравится, как судят на международных турнирах. Но, опять же, никто не знает, как отнесутся арбитры на Играх конкретно к нам. Обижаться на них бессмысленно — пока за пультами сидят живые люди, у каждого из них всегда будут свои требования, своё понимание тех или иных вещей. Такой уж у нас вид спорта: разбирать один и тот же элемент можно как угодно. Если же человек сам даёт повод к себе придраться, жаловаться на судейство тем более становится бессмысленным.
— В связи с чем Гуменник решил поменять ботинки после чемпионата России?
— Новые всегда более упруги, лучше амортизируют. Ну и, кроме того, теперь у нас есть две раскатанные пары: можно не опасаться, что с коньками что‑то случится.
Чемпионат России завершился убедительной победой участника предстоящих Олимпийских игр — Петра Гуменника. Даже ограничившись четырьмя…
— Сколько времени обычно уходит на раскатку ботинок?
— Примерно через неделю становится понятно, подошли они или нет. Модель у нас осталась той же самой, лезвия тоже. Понятно, что пары могут различаться даже внутри одной модели. Важно, чтобы ботинки не давили, не натирали ногу, чтобы не было жёсткого языка. Вообще, спортсмены высокого класса редко когда обкатывают ботинки долго: одну тренировку покатался, на второй уже начинаешь прыгать.
— Нет опасения, что, начав тренироваться в Милане на публике, ваш спортсмен не сумеет удержать голову холодной?
— В этом плане Петя прекрасно соображает, где и как надо экономить силы. Мне кажется, это умение есть в фигурном катании у каждого, кто дорос до кандидата в мастера спорта. Во всяком случае, я не видела ни одного безумца, кто начал бы на тренировке творить чудеса, зная, что вечером выступать.
— Не скажите. Я прекрасно помню, как блестяще провела тренировку Мария Бутырская на чемпионате мира в 1993‑м, а день спустя не прошла квалификацию на Олимпийские игры.
— Маша — девочка, ей можно. А вот мальчики должны понимать, куда они едут, зачем едут, и лишний раз не подвергать опасности ни себя, ни тренера.
— Ещё в советские времена существовал термин «выиграть тренировку». Как считаете, сейчас это актуально?
— Смотря о какой тренировке идёт речь. У нас ведь помимо официальной, той, что проводится на основном льду в день старта, есть и другие. Вот там ты действительно можешь показать лучшую версию себя и потом благополучно пойти отдыхать до следующего дня. Показывать лучшую версию за несколько часов до выступления — большой риск, который автоматически тянет за собой вероятность не суметь выдать максимум на соревнованиях. Ну и зачем?
— А вообще нужно учить спортсмена, как вести себя на таких тренировках?
— Конечно. Когда Петя только начинал кататься в юниорах, он был таким мальчиком из хорошей семьи: аккуратно объезжал других фигуристов, уступал им, боялся помешать. Понятно, что в фигурном катании есть закон: когда кто‑то катает программу под музыку, ты должен краем глаза за ним следить и вовремя отходить в сторону, если чувствуешь, что можешь помешать. Но уступать всем подряд у нас тоже не принято.
— Что будет потом, когда Олимпиада закончится?
— Конкретно в такой формулировке мы с Гуменником это не обсуждали.
Но был интересный момент. Я как‑то сказала Пете: «Что, если попробовать сделать тройной аксель в самом начале программы вообще без разбега? В этом случае можно сэкономить целый заход на прыжок, чуточку разгрузить вторую половину программы». Он ответил: «Я подумаю, но давайте оставим это на следующий сезон».
— Вы следили за тем, что происходило в этом году на международных турнирах?
— Конечно. Но не за кем‑то конкретным. У меня существуют подборки каких‑то вещей, которые кажутся мне интересными в техническом плане, — их довольно много. В целом это, наверное, такой обобщённый образ идеального фигуриста.
— Кто, в вашем представлении, ближе к этому образу — Гуменник или Илья Малинин?
— Это плохой вопрос. Всё равно что я вас спрошу: кто лучше — сын вашей соседки или ваш собственный?
— Я не совсем правильно сформулировала вопрос. Гуменник в его нынешнем состоянии — это образец всего лучшего, что всегда было в отечественном фигурном катании: образ, музыка, погружение в эту музыку, идеально вписанные в канву сюжета прыжки. Малинин, как мне кажется, дал фигурному катанию совершенно новое, можно сказать, авангардное направление, которое не всегда легко принять тем, кто десятилетиями придерживался классических представлений. Многие так вообще считают малининский стиль антифигурным. А вам он нравится?
— Мне много чего нравится. Например, классическая живопись и авангард, народные танцы и балет. В любом искусстве всегда было много направлений, и смысла их сравнивать или противопоставлять одно другому я просто не вижу. И не считаю, кстати, что тренер должен придерживаться в своей работе какого‑то одного направления, пусть даже и удачного. Мне нравится малининский авангард, нравится его трюкачество. Иногда ловлю себя на мысли, что хотела бы увидеть Илью в какой‑то образной, драматической программе. Точно так же я бы не возражала против того, чтобы Петька скакал, как Малинин, и крутил сальто на льду. Но это всё абстрактные рассуждения.
— А что мешает Гуменнику выучить то же сальто?
— Боюсь, с его ростом это будет сложновато. Да и потом, самое сильное место у Пети — это его умная голова. И я, как тренер, точно не позволю ему этой головой рисковать.